Общественная организация пенсионеров, ветеранов войны и труда, Вооруженных Сил и правоохранительных органов ЮЗАО

  • Главная страница
  • Мероприятия
  • Новости
  • О нас
  • Направления деятельности
  • Контакты
  • Методические рекомендации
  • К 75-летию Победы в Великой Отечественной войне
  • ЭТО ТОЖЕ БЫЛО.

     

    ЭТО ТОЖЕ БЫЛО.

    Я родилась в 1930 году в Ленинграде. К началу войны мне было десять с половиной лет. У отца с матерью были ещё два сына: пяти и семи лет. О начале войны по репродуктору на улице объявили днём. Я с братьями в это время была на прогулке. Как-то сразу все в это поверили и быстро разошлись по домам, потом – по магазинам. В эту же ночь к нам в квартиру пришли двое мужчин и принесли папе повестку о с призывом на фронт. Утром папа очень нежно и трогательно с нами простился, мама пошла вместе с ним на сборный пункт. Мы все надеялись, что с папой ничего не случится, ведь он был опытным солдатом – участвовал в Финской войне.

     

    В конце июля в школе, где я училась, стали собирать школьников и их младших братьев, и сестёр для эвакуации из Ленинграда. Велели взять с собой наволочки и матрасы, чтобы на месте их можно было набить соломой и приспособить для ночлега. Я не запомнила место эвакуации, но это была Ленинградская область. Всех разместили по частным домам. Мне с братьями хозяева выделили топчан, на котором мы и спали. О нашем отбытии мама сообщила папе на фронт. Но он прислал письмо, в котором приказал маме нас забрать домой. А мы стали привыкать к сельской жизни. Нас водили на речку купаться, давали молоко. Но в начале августа приехала за нами мама. Так как братья были ещё маленькие, а расстояние до станции около 30 километров, председатель колхоза выдал подводу. Мы ехали по лесистой дороге, любовались природой и лошадью. Позднее из сообщений по репродуктору узнали, что спустя пару недель эта местность была оккупирована немцами. Ленинград со всех сторон оказался окружённым врагом.

     

    8 сентября началась блокада с ежедневными бомбёжками. Мы к ним привыкли, перестали прятаться, только спали в одежде. В городе наступил голод. Мне как старшей, приходилось ходить за пайками хлеба, стоять по нескольку часов в очереди. Однажды как всегда, получив хлеб, я завернула пайку в чистую тряпочку, положила её в сетку, ручку намотала на руку и пошла домой к братьям. Торопилась, поскольку они дома были одни; ведь мама с утра до вечера была на работе. Навстречу мне шла девочка года на четыре постарше; вдруг она на меня набросилась и стала отнимать хлеб. Помогла проходившая мимо женщина. Аналогичный случай вскоре повторился. Был период, когда хлеба не давали три дня подряд. Я отстояла очередь. Получила целую буханку чёрного, тяжёлого хлеба. Ко мне пристроилась девушка лет 18 и, как лиса, стала ласково звать в другой магазин, где якобы продают мясо. Уверяла, что у неё там есть место в очереди. Я согласилась и пошла с ней. На подходе к трамвайной линии она вдруг уцепилась в авоську и стала отнимать мой хлеб. На моё счастье там оказались взрослые, увидели драку, подошли и защитили меня снова. Мне велели идти поскорее домой, а девушку отвели в милицию.

    Осенью с продовольствием стало совсем плохо. Пришлось стоять по четыре часа в очередях за жмыхом – кормом для скота. Но и этот запас в городе скоро кончился.

     

    Зимой на еду использовали папин запас столярного клея, поскольку он был мебельщиком. От безысходности сначала вымачивали по 3 дня, а потом варили горчицу. Но она не утоляла голод, вдобавок была горькой.  Голод ощущался ежедневно, ежечасно.

     

    Разруха в городе от постоянных бомбёжек навевала тоску.  На постоянные бомбёжки перестали обращать внимание. Невдалеке горели Бадаевские склады. Зарево от пожара светилось несколько дней. Жители боялись сдачи города, готовились к уличным боям, для чего поперёк дорог копали противотанковые рвы.

    Немецкие самолёты часто сбрасывали листовки с текстом: «Ленинградские дамочки, не ройте ямочки, придут наши таночки и закроют ваши ямочки!» А зима была очень холодная. С тяжёлым ранением папу привезли в госпиталь. Мама ходила его навещать. Пошла она и в середине января. В те дни мороз доходил до 45 градусов; трамваи не работали. Однажды домой пришла поздно, вся в слезах промолвила: «Папа приказал вам долго жить!». Он умер 18 января 1942 года. Спустя месяц (18 февраля) тело его было предано земле в братской солдатской могиле на Пескарёвском кладбище. 5 марта умер младший братик. На всю жизнь запомнилась его мольба: «Дайте поесть!». Тогда было 5 часов утра. Достать еды мы не смогли, а в доме тоже ничего не было. 20 мая 1942 года умер второй брат. Мама сама им делала гробы, копала могилы, во втором случае - вместе с соседкой, у которой тоже умер сын.

     

    В июле положение в городе несколько улучшилось; стали выдавать по 300 граммов хлеба. Мама радовалась, говорила мне: «теперь можно жить!». Неожиданно 26 июля она умерла. Ещё при жизни она меня предостерегала о вороватости дяди - Вани Жукова, который ходил по квартирам умерших родственников и, невзирая на детей, всё ценное забирал себе. Помня её наказ, я сразу закрыла дверь в другую комнату и пошла с просьбой о похоронах к другим родственникам, проживавшим на Кондратьевском проспекте. Они предложили мне пожить у них, но я отказалась. Я не могла расстаться с мамочкой! Всю ночь я проплакала возле её тела. Утром родственники пришли снова, завернули тело в байковое одеяло, обмотали верёвками и на другом одеяле, используя как носилки, мы отнесли тело на Большое Охтенское кладбище. Могилу копать не стали, а просто положили на землю, в руку вложили бумагу о дате смерти и месте проживания. Тогда так было принято.

     

    Несколько позднее я приходила на Пескарёвское кладбище к могиле папы. Однажды я узнала, что в конторе составляется «Книга Памяти». Неожиданно осенила мысль - узнать место захоронения мамы. Меня спросили о дате смерти мамы, уверили в том, что с мая 1942 года все умершие захоронены на Пескарёвском кладбище и даже указали могилу. На прощание подарили памятку о дате и месте захоронения.

     

    На второй день после смерти мамы двоюродная сестра повела меня в детдом-распределитель. Но там я не задержалась. Через неделю меня направили в детдом нашего Красногвардейского района, где я пробыла до 16 августа. В этот день назначили эвакуацию в Некрасовский район Ярославской области. Во время посадки на корабль немцы усиленно бомбили. Нас защищали наши самолёты и военный крейсер. Судно с детьми осталось целым, но баржу с вещами фашисты утопили. С собой у меня были только документы и адреса родственников, проживавших в разных местах страны. Я написала всем о моём бедственном положении. Откликнулась моя крёстная, проживавшая в Москве. В следующем письме я умоляла её взять к себе, называла мамой. Директор детдома не возражал, и даже написал об этом в справке, которую и послала. В паспортном столе Москвы ей отказали в моей прописке. Друзья посоветовали с этой просьбой пойти на приём к М. И. Калинину, что она и сделала. В секретариате ей дали документ-разрешение на выезд из Москвы и возвращение вместе со мной.

     

    В Москву я приехала 12 июня 1943 года. Потом она меня удочерила. Денег на меня ей не платили.  Жили мы очень скромно. Она то работала грузчиком, то строила метро. Очень тяжёлой оказалась весна 1947 года. В городе не хватало еды. Я ходила на рынок, продавала сахар и хлеб, что давали в школе, и на эти деньги покупала отруби и картошку. Со временем быт наш постепенно наладился.

    Всю жизнь работала. Стаж составил 40 лет. Ветеран труда. С мужем в любви и согласии прожила 62 года; но два года назад он покинул этот мир. Вырастили сына и дочь. Жду правнуков. Почти каждый год на День Победы ездила с мужем на Пескарёвское кладбище к могилам отца, матери и братьев. Не могу без слёз вспоминать Ленинград в годы войны, город, где я потеряла всю свою семью. Эти воспоминания жгут душу до сих пор. Не дай Бог этому повториться снова!  

     

    Н. Н. Саванюк.